Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Диор склонила голову и прошептала:

— Тебе стоит уйти.

— Я хочу остаться с тобой. Я хочу быть с тобой.

Грааль лишь покачала головой.

— Мне нужно собираться. У меня примерка через полчаса. Моего свадебного платья.

Их глаза встретились тогда. Изумруд, и сапфир, и ледяная синева, сияющие слезами.

— Я буду в порядке.

— Диор…

— Я буду в порядке, Рейн.

Бледная за веснушками, неуверенная за своим кивком, Принцесса а Мэргенн разжала хватку. Мы ощутили муку в её уме, неутолённую тоску в её членах. Она не хотела отпускать. Не сейчас. Не когда-либо. Хоть они и ссорились, верность Рейн была непоколебима, и хоть они и могли быть роднёй, любовь её была неугасима. Желание в ней, стремление бросить всякую осторожность на ветер и просто быть с этой девушкой оставляло Принцессу дрожащей. Ноющей.

Но Диор уже отступила.

— Я хотела бы…

Рейн покачала головой, слёзы стекали по её щекам.

— Я хотела бы, чтобы всё не должно было быть так.

— Загадай желание в одну ладонь, Принцесса. Насри в другую. — Диор шмыгнула. — Погляди, какая наполнится первой.

Рейн провела по глазам и побрела к двери. Но, достигнув порога, она обернулась к Диор, и шёпот её надломился по краям.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Мне жаль.

— …Я знаю.

Принцесса склонила голову. Затворила за собой дверь.

И Диор осталась одна.

X

ГОРСТКА СЛОВ

Он идёт.

Таков был слух. Таков был страх. Таков был шёпот в каждой людской, у каждого очага, в каждом борделе, и кабаке, и будуаре Августина. Он держал город в холодных когтях, сжимал его солдат тихим ужасом, а граждан — растущим страхом; тень, павшая на Сердце Элидэна, какую ни костёр, ни молитва не могли изгнать.

Вечный Король возвращается.

Недели минули с возвращения Фебы. Зимняя глубь явилась сполна, а с ней пришёл сезон бурь Элидэна. Каждый год со времени падения мертводня они, казалось, усугублялись, и в тот год они бушевали с яростью, какой не мог припомнить ни один историк. Столицу хлестали непрестанные бури, снега падали столь свирепо, что тот малый дневной свет, что у нас был, казался придушенным в постоянную ночь. Слух начался всерьёз неделей раньше; что, укрытый этими фуриями, Вечный Король, верно, уже в пути, шагает бессмертными стопами к гибели империи. У генералов Золотого Воинства, разумеется, были свои глаза за стенами; храбрые мужи и жёны рыскали по мёрзлым северным пределам, высматривая знаки прихода легиона. Но никакая весть — ни предостережение, ни иная — не достигала столицы уже который день. И в той страшной тишине командиры города нашли подтверждение.

Восс убивал их разведчиков.

Августин был совершенно слеп.

Он шёл.

Но не все вести в те ночи были тёмными. После того как Хоакин рассказал Принцу об измене Чёрного Льва, знание, что немногим теперь можно доверить защиту Грааля, дошло до всех. Филипп прилагал величайшие усилия, дабы обеспечить безопасность своей суженой, отдав малый легион войск под начало её Развязанных. И более того, Матери Марин и мне наконец дозволили покинуть наши покои. Нас всегда сопровождали инквизиторские войска, разумеется. Их вёл тот дюжий ломоть говядины, Мулен, и доверие меж нами было тонким, как бумага. Но всё же мы надзирали за защитой Диор, возводя стену из стали меж ней и всяким, кто мог бы причинить ей вред. Свадьба была назначена на конец недели, коронация на Празднике Девы маячила ближе с каждым рассветом, и Марин не шла ни на какой риск, оберегая благополучие Диор.

Ещё войска прибыли из южных провинций, и, хоть нам всё ещё будет недоставать числа моего брата, сила, собранная на защиту столицы, была внушительной. Лучшие прибыли последними, но им были рады больше всех — легион отборных лучников и три тысячи кавалеристов из замка на Даггеркосте.

Селин покачала головой.

— Мне говорили, что в годы до мертводня лошади были столь обычны, что пахарь мог позволить себе одну, чтобы пахать поля. Но в годы после того, как угасло солнце, такую скотину стало попросту слишком дорого держать. Лошади боялись меня теперь, но я всегда была ими зачарована, и, глядя, как те кавалеристы шествуют по улицам Рив-Кёра, я поймала себя на том, что улыбаюсь в тихом изумлении. Я никогда в жизни не видела столь многих прекрасных зверей.

— У нас было три, — пробормотал Жан-Франсуа. — На ферме. Белла, Сажа и…

Историк нахмурился, глядя во тьму, осознав…

— Боже, не могу вспомнить третью.

— Вы были крестьянским мальчиком, маркиз?

Жан-Франсуа глянул через реку, глаза сузились. Последняя Лиат смотрела на него, без выражения, холодная, как камень, на котором сидела.

— Сын фермера, oui. Мы жили близ Сан-Максимилля. Века назад теперь, кажется.

— Ваша Императрица нашла вас там?

— Едва ли, — усмехнулся Жан-Франсуа. — Моя госпожа находит столь же мало радости в деревенских прелестях провинций, как и я, мадемуазель Кастия. Нет, я сбежал в Августин искать счастья. Был в подмастерьях у художника некоторой славы. Снимал убогую каморку в Рив-Норе с горсткой других голодающих мечтателей. Писал портреты и спал с каким-нибудь толстосумом, чтобы наскрести на аренду. — Он мягко улыбнулся. — Моя тёмная мать была одной из моих натурщиц.

— Печалит ли вас знание, что той каморки больше нет? Что те мечтатели все мертвы?

Улыбка Жан-Франсуа угасла.

— Беды червей волков не заботят.

— Но печётся ли он о себе самом? Обо всём, что потерял? Как умирает мечтатель, так умирает и мечта?

Историк выгнул бровь, губы поджаты.

И, поняв намёк, Селин продолжила.

— Герцог Маартен де Ла Фонтен, le Chevalier des Faucons56, был капитаном кавалеристов — Меч Державы, посвящённый Императором Александром, что был крёстным всем троим его детям. Маартен был широкогрудый медведь, а не человек, с громоподобным голосом и чёрной бородой, достаточно большой, чтобы потерять в ней стадо овец. Его приход был возвещён с ликованием, и такова была его уверенность в обороне столицы, что Герцог привёз жену и дочерей присутствовать на царственном бракосочетании.

Ночью пред свадебной церемонией, со всем дворцом, гудящим, де Ла Фонтенов приветствовали царственным пиром. Маартен и его жена Ивейн сидели за столом чести, и Герцог провозглашал тосты за жениха и его суженую. Диор и